Ягуар

Я шёл по спальному району. Погода стояла типично питерская — ветер дул сразу со всех сторон, как хейтеры в комментариях.

Впереди двигались двое. Зумеры. Оверсайз, подвороты, в ушах — «подсы». В руках — банка энергетика. Напиток, который позволяет сердцу биться быстрее, но недолго.

Один допил. Смял жестянку. И швырнул её в сугроб.

Жест был лёгким, свайповым. Так смахивают уведомление с экрана. Без злобы, просто — delete.

Банка вошла в снег идеально. Торчала, как сбитый дрон.

Я подумал: заметил ли он сам этот момент? Вряд ли. У него моторика опережает сознание. Безусловный рефлекс. Раньше была собака Павлова: лампочка — слюна. Теперь: пустая рука — сброс балласта.

Мой друг Лёня, бывший стартапер и философ-неудачник, говорил: — Уровень цивилизации определяется не наличием вай-фая в метро. Он определяется расстоянием от фантика до урны.

Лёня знал, о чём говорил. Он год прожил в коливинге с айтишниками и просветлёнными веганами. — Был у нас один коуч, — рассказывал Лёня. — Учил людей осознанности. Медитировал на рассвет, пил матчу. А коробки из-под пиццы складывал в коридоре. Горой. — Почему? — Он говорил, что его фокус внимания направлен на глобальные вибрации. А мусор — это низкие энергии. Этим должен заниматься клининг. У него в голове не было понятия «убрать за собой». Была прошивка: «Услуга не входит в тариф».

Я вспомнил, как ехал по трассе М-7. Владимир, Нижний, дальше — Казань. Красивейшие места. Волга. Леса. Храмы на холмах.

И вдоль обочины — пластиковые бутылки. Жёлтые.

Дальнобойщики.

Они едут через всю Россию. Видят то, чего не видят москвичи из своих коворкингов. Рассветы над Уралом. Туман в низинах. Деревни, где время остановилось в восемьдесят седьмом году.

И ссут в бутылки. И выбрасывают их на ходу. В окно. На скорости девяносто.

Бутылка летит в кювет. Шмякается в траву. Лежит там годами. Жёлтая. Полная. Памятник великому русскому транзиту.

Это даже не лень. Это что-то другое. Какой-то особый навык — любить родину, не замечая её.

Лёня однажды вернулся из Японии. Две недели ходил потерянный. — Понимаешь, — говорил он, — там люди носят мусор с собой. В кармане. До дома. Урн почти нет. И всё равно чисто. — Штрафы большие? — В том-то и дело. Штрафов нет. Полиция не ловит бабушек с фантиками. Просто… не принято. Стыдно.

Он помолчал.

— А я стоял на вокзале в Киото и думал: что они такого знают, чего мы не знаем? Какой секрет? — И что? — Никакого секрета. Просто у них другие «мы». Когда японец бросает мусор — он бросает в себя. А когда наш бросает — он бросает в «них». В государство. В систему. В абстрактную Россию, которая ему вечно должна.

В Скандинавии, говорят, то же самое. Швеция, Норвегия. Чисто, как в операционной. И тоже без штрафов.

Но там другая история. Там человек с детства понимает: это мой город. Мой лес. Моя улица. Если я насру в подъезде — я насру себе в душу.

У нас так не работает. У нас подъезд — ничей. Двор — ничей. Страна — вообще не очень понятно чья. То ли наша, то ли каких-то людей из телевизора.

В моём подъезде есть лифт. В лифте — зеркало.

Зеркало — это тест. Тест на человечность. Ты заходишь, видишь своё отражение. Можешь поправить волосы. Можешь улыбнуться себе. Можешь просто постоять тридцать секунд наедине с собой.

А можешь плюнуть.

И плюют. Регулярно. Смачно. Прямо в собственное отражение.

Иногда — не плевок. Иногда кто-то вытирает об зеркало руку. С соплями. Или курит. Или блюёт в угол. Или — в особо творческие ночи — мочится.

Утром выходишь на работу. Заходишь в лифт. И едешь восемь этажей, глядя на это.

Я думал: кто эти люди? Где они живут? В соседних квартирах. Мы здороваемся на лестнице. Они выглядят нормально. У них есть работа, семьи, кредиты.

И они же ссут в лифте.

Потому что лифт — ничей. Зеркало — ничьё. Это территория между «моим» и «государственным». Ничья земля. Можно всё.

У подъезда есть загон. Техническая ниша с дверью, через которую вывозят бак мусоропровода. Раз в день приезжает машина, забирает.

Во дворе — контейнеры. Пятьдесят метров.

Но пятьдесят метров — это далеко. Это целая экспедиция. Поэтому мусор несут в загон. Пакеты, коробки, строительный хлам. Складывают у двери. Горкой.

Логика железная: тут же мусоропровод. Значит, мусорное место. Значит, можно.

Однажды вышла женщина. С собачкой. В руке — пакет с мусором.

Дошла до загона. Бросила. Пошла гулять.

Я сказал: — Там же контейнеры. Во дворе.

Она посмотрела на меня. Как на идиота. Как на человека, который лезет не в своё дело.

И ушла.

Поэтому и можно.

Банка «Ягуара» всё так же торчала из сугроба.

Она будет разлагаться пятьсот лет. Пушкин писал двести лет назад. А эта банка переживёт и Пушкина, и нас, и наших внуков.

Через триста лет археологи раскопают этот культурный слой. Найдут банку. Поставят в музей. Подпишут: «Ритуальный сосуд эпохи позднего постмодерна. Использовался для входа в изменённое состояние сознания».

Рядом положат жёлтую бутылку с трассы М-7. Подпишут: «Дорожный артефакт. Функция неизвестна. Предположительно — жертвоприношение богу скорости».

Парни скрылись за углом. За ними тянулся след из плевков и мелкого мусора.

Я постоял. Посмотрел на банку.

И пошёл дальше.

Не поднял. Не окликнул. Даже не сплюнул с досады.

Вот так и живём. Осуждаем на расстоянии. Возмущаемся молча. Пишем рассказы в интернете.

А банка лежит.