Врыв

Двенадцатое января — день, когда страна, кряхтя и матерясь, пытается влезть в старые джинсы. Праздники кончились. Две недели мы мужественно уничтожали запасы еды, здравого смысла и печени. И вот — финиш.

Я проснулся с ощущением, что меня переехал беспилотный грузовик. Причем дважды. Туда и обратно. В зеркале отражалась физиономия, которую нейросеть отказалась бы идентифицировать как человеческую. Скорее, как «текстуру помятого войлока».

В 2026 году на работу выходить не обязательно. Нужно просто открыть ноутбук. Это называется «гибридный график». То есть гибрид лени и отчаяния.

Я нажал кнопку. Экран вспыхнул предательски ярко. В рабочем чате «Редакция: Новая Эпоха» уже висело сорок сообщений. Все они излучали такой энтузиазм, за который в приличном обществе бьют канделябрами.

Главный редактор Туронок писал: «Коллеги! С врывом! Надеюсь, все зарядились на квантовый скачок продуктивности! В 10:00 общий синк в Зуме. Обсуждаем контент-план и интеграцию с ИИ».

Слово «врыв» вызывало у меня рвотный рефлекс. Туронок был человеком новой формации. Он пил смузи из сельдерея, бегал марафоны и верил в успех. Я пил растворимый кофе, бегал только от долгов и верил в неизбежность конца света.

Ровно в десять я подключился. На экране возникли лица коллег. Они напоминали выживших после кораблекрушения, которых заставили улыбаться для группового фото.

— Сергей! — радостно рявкнул Туронок. — Как праздники? Написал что-нибудь эпохальное?

— Написал, — сказал я. — Объяснительную записку жене. Но она не приняла.

Туронок нахмурился. Шутки он понимал с задержкой, как дешевый VPN.

— Мы тут внедряем нового текстового помощника, — сказал он, меняя тему. — Gena-GPT 6.0. Он теперь пишет за нас новости. Твоя задача, Сергей, — курировать его эмоциональный фон. Добавлять, так сказать, человечинку.

— То есть я теперь суфлер у калькулятора?

— Ты — промпт-инженер души! — возвышенно сказал Туронок.

После планерки я открыл диалоговое окно с «Геной». «Напиши заметку о выходе россиян на работу», — ввел я.

Через секунду на экране появилось: «Граждане с радостью возвращаются к трудовым обязанностям. Экономика растет. Солнце светит ярче. Индекс счастья достиг исторического максимума».

Я закурил. В квартире было тихо, если не считать жужжания робота-пылесоса, который уже полчаса насиловал ножку стула.

— Слушай, Гена, — напечатал я. — Это вранье. Напиши правду.

ИИ подумал и выдал: «Ошибка. Запрос нарушает директиву “Позитивное мышление”. Попробуйте сформулировать иначе».

Я вздохнул. Даже у машин теперь была цензура. Раньше меня правил цензор с красным карандашом, теперь — алгоритм с розовыми очками.

— Ладно, — написал я. — Тогда так: “Граждане с трудом разлепили веки. Денег нет. На улице слякоть. Хочется рассола и справедливости, но в магазине есть только обезжиренный кефир”.

Гена помолчал, мигая курсором. Потом ответил: «Стиль: депрессивный реализм. Авторство: С. Довлатов. Вероятность увольнения: 78%. Публиковать?»

Я посмотрел в окно. Там, в серой мгле, по лужам ехал курьер на электровелосипеде. Он вез кому-то надежду в термосумке.

— Публикуй, — нажал я Enter. — Хоть кто-то должен сказать правду в этом цифровом раю.

Потом я пошел на кухню. Там стояла початая бутылка коньяка. Она смотрела на меня с укором. Или с любовью. В январе эти чувства трудно различить.

«С врывом», — подумал я и налил себе пятьдесят грамм. Рабочий год начался.