Важное в тумане

Редактор Туронок вызвал меня в кабинет сразу после планерки. Вид у него был торжественный и немного испуганный, как у кота, который собирается нагадить в ботинок губернатора.

— Поедешь в 34-ю школу, — сказал он. — Там сегодня «Разговоры о важном». Тема — «Мультипликация как зеркало русской души». Напишешь очерк. Что-то светлое, доброе. Про преемственность поколений. Про то, как Чебурашка побеждает киборгов. — Туронок, — сказал я, — сегодня двенадцатое января. У меня организм отторгает все светлое. Мне бы в морг, на опознание. Там спокойнее. — Не зуди. Возьмешь фотографа Жбанкова. Он трезвый. Кажется.

Жбанков ждал меня у входа. Он был похож на помятый пакет из-под кефира. — У меня трубы горят, — сообщил он вместо приветствия. — А мы идем в храм знаний. Это бесчеловечно.

В школе пахло хлоркой и безысходностью. На входе нас встретил охранник — мрачный тип в камуфляже, на бейджике которого было написано «Секьюрити», а на лице — «Не влезай, убьет». — Пресса, — сказал я, показывая удостоверение. — Пришли освещать духовный рост молодежи. — Духовный? — переспросил охранник и сплюнул в фикус. — Ну, идите. Там как раз сейчас начинается. Цирк с конями.

Мы поднялись на второй этаж. В коридоре стояла тишина, прерываемая лишь нервным цокотом каблуков. Навстречу нам пронеслась директриса. Она была красная, как пожарный щит. — Это провокация! — кричала она в телефон. — Я им методичку спустила! Про «Ежика в тумане»! А они?!

Мы со Жбанковым переглянулись и подошли к двери 9-го «Б». Дверь была приоткрыта. — Снимай, — шепнул я. — Сейчас будет преемственность поколений.

Жбанков навел объектив. Из класса донесся усталый женский голос. Это была не лекция о мультиках. — Итак, запишите, — диктовала учительница. — Тема урока: «Почему Ежик не мог выйти из тумана без достойной оплаты труда». В классе стояла гробовая тишина. — Петров, — продолжала учительница, — вот ты хочешь стать программистом. А знаешь ли ты, что такое МРОТ? — Это что-то неприличное, Марь Ивановна? — радостно спросил бас с задней парты. — Это, Петров, прожиточный минимум. Цифра, на которую государство предлагает тебе питаться, одеваться и радоваться березкам. А теперь давайте посчитаем. Если Ежик работает учителем на полторы ставки…

Я закрыл блокнот. — Жбанков, — сказал я. — Мы не то снимаем. — Нормально, — отозвался фотограф. — Вон пацан на парте спит. Очень патриотично. Символ спокойствия нации.

Мы пошли дальше. В кабинете математики вместо расчета траектории полета ракеты «Ангара» дети высчитывали стоимость потребительской корзины. — У меня получается, — звенел детский голосок, — что если платить ЖКХ, то на еду остается триста рублей. — Садись, пять, — говорил учитель. — Ты открыл закон сохранения нищеты.

Это было странное зрелище. Учителя не били посуду, не жгли покрышки и даже не кричали. Они просто говорили правду. И от этого система, заточенная на вранье, начала искрить, как проводка в старой бане.

В коридоре мы снова встретили директрису. Она пила корвалол прямо из пузырька. — Вы напишете? — спросила она с надеждой. — Напишете, что мы смотрели мультики? — Конечно, — сказал я. — Мы напишете, что вся школа дружно смеялась над приключениями Незнайки в Солнечном городе.

Мы вышли на крыльцо. Снег падал на серый асфальт, на серые дома, на серую жизнь. — Ну что? — спросил Жбанков. — Очерк будет? — Будет, — сказал я. — Напишу, что педагоги проявили небывалую сознательность. Вскрыли, так сказать, глубинные пласты экономики. — А про зарплаты? — А про зарплаты, Жбанков, редактор вычеркнет. Скажет — фантастика.

Мы побрели к остановке. Где-то позади, в школьных стенах, продолжался этот тихий, вежливый бунт людей, у которых отобрали деньги, но забыли отобрать чувство собственного достоинства. — Знаешь, — сказал вдруг Жбанков, пряча камеру, — а Ежик-то все-таки вышел из тумана. — В мультфильме? — уточнил я. — Нет. В жизни. Просто ему для этого понадобилось профсоюзное собрание.

Мы зашли в магазин. До конца рабочего дня оставалось три часа, а до светлого будущего — вечность.