Темнота

В Махачкале любят кино. Но ещё больше там любят нравственность. И когда эти две стихии сталкиваются, происходит то, что в физике называется аннигиляцией, а в Дагестане — заботой о детях.

Я решил сходить на «Горничную». Фильм, говорят, хороший. В главной роли Сидни Суини. Актриса большого драматического дарования. У неё два таких больших дарования, что в Голливуде под них специально пишут сценарии.

У кассы стояла очередь. Впереди меня переминался с ноги на ногу мужчина в спортивном костюме «Bosco», держащий за руку сына лет десяти. — А там разврата не будет? — строго спросил мужчина у кассирши. Кассирша, женщина с лицом усталого философа, вздохнула: — Всё убрали, Магомед. Чисто, как в операционной. — А рейтинг какой? — не унимался отец. — Восемнадцать плюс. — Тогда два билета. Ребёнку попкорн.

Логика этого диалога была безупречна в своей абсурдности. Рейтинг «18+» висел на афише красным клеймом, запрещая вход детям. Но раз «разврат» вырезали, то фильм автоматически переходил в категорию «Спокойной ночи, малыши», хотя по сюжету там, кажется, кого-то убивали.

Мы зашли в зал. Погас свет. Началась драма.

Сидни Суини играла убедительно. Она страдала, интриговала и, судя по нарастающей музыке, собиралась переодеваться. Зал замер. Мужчина в «Bosco» перестал жевать.

И тут экран погас.

Просто выключился. Черный квадрат Малевича размером шесть на двенадцать метров. Но звук остался. Из динамиков Dolby Surround раздалось шуршание шёлка. Потом тяжёлое дыхание. Потом звук, который можно было интерпретировать либо как скрип пружин, либо как борьбу бобра с ослом. — Ох… — простонала невидимая Сидни Суини в полной темноте.

В зале повисла звенящая тишина. Эффект получился обратный. Когда тебе показывают обнаженную женщину — это эротика. Это факт. Ты посмотрел, оценил и забыл. Но когда тебе показывают тьму и включают звук расстегиваемой молнии, в дело вступает воображение. А воображение дагестанского мужчины — это вам не голливудский монтаж. Оно рисует такие картины, за которые в Средние века сжигали на костре, а сейчас дают «Оскара».

В темноте кто-то судорожно сглотнул. Мальчик спросил: — Папа, а дядя тётю бьёт или лечит? — Тихо! — шикнул отец. — Это… борьба. Греко-римская.

Минуты две мы сидели в полной темноте и слушали высококачественное, объёмное, детальное аудио эротического характера. Это напоминало радиоспектакль для слепых извращенцев. Нравственность торжествовала, но как-то двусмысленно. Казалось, что нас всех заперли в шкафу в спальне у молодоженов.

Потом изображение включилось. Сидни Суини, уже одетая, стояла у окна. Лицо у неё было такое, будто она только что пережила то, что мы все тут себе нафантазировали.

— Сюжет немного рваный, — заметил сосед справа. — Зато звук хороший, — ответил я.

Мы вышли из кинотеатра со странным чувством. Вроде бы нас оградили от греха. Но при этом заставили стать соучастниками чего-то гораздо более интимного.

Отец семейства шёл к машине, держа сына за руку. — Пап, — спросил мальчик, — а мы дома полную версию посмотрим? — Дома посмотрим, — буркнул отец. — Дома греха нет. Дома вай-фай.

Вечер опускался на Махачкалу. Город засыпал, просыпалась фантазия.