Свиток судьбы

Утро в редакции началось с траура. Туронок смотрел в монитор компьютера так, словно там в прямом эфире транслировали крушение всех человеческих надежд.

— Они добрались до святого, — глухо сказал редактор, не поднимая головы. — Что на этот раз? — привычно уточнил я. — Отменили пятницы? — Хуже. Шаверма дорожает. Минимум вдвое.

Туронок развернул ко мне монитор. Цифры на экране выглядели как сводка с фронта: 600–800 рублей за порцию, рост цен на продукты, удушающие налоги, массовое закрытие ларьков.

— Это удар под дых, — констатировал Туронок. — Шаверма в нашем городе — это не еда. Это фундамент социального спокойствия. Скрепа, если хочешь. Задание: идешь в народ. Оцениваешь масштаб трагедии. Берешь Жмыхова. — Жмыхов сорвется, — предупредил я. — Для него шаверма сродни причастию. — Пусть крепится. Мы пресса. Мы фиксируем распад эпохи.

Мы со Жмыховым вышли на Сенную площадь. Небо было цвета несвежего лаваша. Жмыхов курил и молчал. Финансовая трагедия отражалась на его лице глубокими скорбными морщинами.

У знакомого ларька с вывеской «24 часа. Вкус Востока» стояла очередь. Но это была не та веселая, шумная толпа голодных студентов и таксистов, что раньше. Люди стояли молча, потупив взор, словно провожали в последний путь близкого родственника.

Мы подошли к окошку. За стеклом священнодействовал Анзор — человек необъятной души. Лицо его выражало вселенскую печаль.

— Анзор, — обратился я к нему. — Что происходит? Говорят, цены летят в космос? Анзор перестал строгать мясо и посмотрел на меня с укоризной. — Эх, дорогой. Космос — это дешево. Космос — это бесплатно полетел и всё. А тут помидор стоит как золотое яблоко. Курица, наверное, при жизни летала бизнес-классом. Налог такой выкатили, будто я не в ларьке торгую, а нефть добываю. — Соседи закрылись? — спросил Жмыхов, кивая на заколоченный киоск напротив. — Закрылись, — вздохнул Анзор. — Конкуренции нет. Радости тоже нет. Раньше я крутил шаверму и чувствовал, что кормлю людей. А теперь кручу и чувствую, что оформляю им микрокредит. Восемьсот рублей, дорогой! За эти деньги раньше можно было в театр сходить. Вдвоем. С цветами.

Я повернулся к очереди. Крайним стоял худой студент в куртке не по сезону. — Молодой человек, — сказал я, доставая блокнот. — Как вы оцениваете грядущее подорожание еды богов до восьмисот рублей? Студент поправил очки на замерзшем носу. — Как неизбежность исторического процесса, — философски ответил он. — Раньше на стипендию я мог купить десять порций и выжить. Теперь смогу купить пять. Значит, буду есть через день. Зато мы духовно растем. В эпоху кризиса, знаете ли, полезно воздерживаться от плотских радостей. Включая чесночный соус.

Жмыхов сделал снимок. Вспышка выхватила из полумрака бледное лицо студента, грустный профиль Анзора и вертел с мясом, который теперь казался недосягаемым артефактом ушедшей эпохи роскоши.

Замерзнув окончательно, мы привычным маршрутом зашли в рюмочную. Буфетчица Клава увлеченно протирала стаканы. — Слышала, Клава? — мрачно спросил Жмыхов, беря свои сто грамм и бутерброд. — Шаверма теперь пища аристократов. Клава усмехнулась, поправив накрахмаленный передник. — А вы как думали, мальчики? Инфляция, она не разбирает, где фуа-гра, а где капуста с майонезом. У нас вон килька тоже дорожает. Скоро будем селедку по праздникам напрокат брать — просто понюхать. Наш человек ко всему привыкнет. Будем шаверму на дни рождения дарить. В подарочной упаковке с бантиком.

Вечером я положил текст на стол Туронка. Статью я назвал «Свиток судьбы». В ней не было ни грамма оптимизма. Только сухие цифры, цитаты Анзора и философская покорность петербургского студенчества.

Туронок пробежал глазами текст, пожевал губами и вздохнул. — Хорошо написал. Жизненно. И без мата, что характерно в свете новых законов, — сказал он. — Только знаешь, что самое страшное? — Что? — Я пока читал, так жрать захотел, что готов и за тысячу рублей этот свиток купить.

Туронок полез в карман пиджака за бумажником. Жизнь продолжалась, требуя своих жертв, несмотря ни на какие законы экономики.