Сосиска

Редактор сетевого издания «Хайп и Смыслы» Аркадий, человек с лицом встревоженного мопса и душой, изъеденной KPI, вызвал меня в Zoom. — Сережа, — сказал он, поправляя бездиоптрийные очки в роговой оправе. — Нам нужен лонгрид. Тема: «Панк-рок как новая искренность». Возьми группу «Король и Шут». — Аркаша, — сказал я, допивая остывший смузи, который по вкусу напоминал разбавленный картон. — Я воспитан на Бродском и чешском пиве. Я не могу писать про людей, у которых вместо зубов — архитектурные излишества. — Это трафик, Сережа! — взвизгнул Аркадий. — Это ренессанс! Горшок — это новый Есенин, только с ирокезом. Князь — это, ну, я не знаю… Пришвин? В общем, пиши. Срок — вчера.

Я пошел в крафтовый бар «Уныние», сел за стойку и надел наушники. Предстояло погружение.

Сначала я включил раннее. Из динамиков донеслось что-то среднее между звуком падающего шкафа и истерикой бензопилы. Текст повествовал о гастрономических пристрастиях некоего лесного жителя.

«Ели мясо мужики, пивом запивали». Я вздохнул. В этом была сермяжная правда. Я тоже хотел мяса. И пива. Но в меню был только веганский бургер и IPA со вкусом еловых шишек.

Рядом со мной сидел Гриша, бывший диссидент, а ныне — «сеньор-разработчик» на удаленке. Гриша был пьян и интеллигентен. — Что слушаешь? — спросил он.

— Исследую примитивизм, — уклончиво ответил я. — «Король и Шут». Песня про сосиску.

Гриша оживился. — «Сосиска»! — воскликнул он, опрокидывая шот. — Это же экзистенциальная драма! Послушай внимательно. Герой приносит домой еду. Она портится. Но он её ест! Это же метафора нашей жизни, Сережа! Мы все едим тухлую сосиску бытия, потому что другой нет! — Критики говорят, это инфантилизм, — возразил я. — Говорят, это три аккорда, украденные у Misfits. — Чушь! — отрезал Гриша. — У Misfits аккорды американские, сытые. А здесь — наши, родные, сиротские ля-миноры. Грязь, вопли, нестройная гитара. Это звук русской тоски!

Я записал в блокнот: «Музыкальная вторичность группы нивелируется искренностью алкогольного делирия».

Дальше заиграла «Кукла колдуна».

Это было невыносимо. Мелодия была прилипчивой, как коллектор микрофинансовой организации. Я почувствовал, как моя нога начинает отбивать такт. Это пугало. — А вот это, — сказал я Грише, — говорят, попса. Продались. — Продались? — Гриша горько усмехнулся. — Сережа, продаться — это устроиться в Яндекс. А спеть про куклу, когда вокруг одни упыри — это гражданский подвиг. Ты посмотри на Горшка. Человек уничтожал себя во имя искусства. Он был как Ван Гог, только вместо уха отрезал себе путь к нормальной жизни. А эти ваши критики? Что они отрезали? Подписку на Netflix?

В бар зашел хипстер с подвернутыми штанами. Он заказал латте на кокосовом.

— «Прыгну со скалы»! — вдруг заорал он, увидев у меня на экране обложку альбома. — Гимн поколения! Я посмотрел на него. — Молодой человек, — сказал я. — В этой песне лирический герой шантажирует возлюбленную суицидом. Это абьюз и манипуляция. — Это свобода! — возразил хипстер. — Быть таким, какой ты есть! — То есть мертвым? — уточнил я.

Я вышел на улицу, чтобы покурить. Питерское небо было цвета несвежей больничной простыни. Я думал о критике. Говорили, что тексты КиШа — это сказки для недоразвитых подростков. Что там нет социального посыла. Мимо прошла женщина с коляской, ругаясь по телефону матом на мужа. В луже дрались два голубя за кусок шавермы. Из проезжающей тонированной «Приоры» орало: «В черном цилиндре, в наряде старинном…»

Я вдруг понял: их сказки — это единственное, что выглядит логично в наших декорациях. Какой, к черту, социальный посыл? О чем петь? О тарифах ЖКХ? О ключевой ставке? Это скучно и страшно. А вот то, что дед сошёл с ума и перебил всех в доме, потому что он колдун — это понятно. Это жизненно. Это, можно сказать, бытовая зарисовка.

Я вернулся домой и открыл ноутбук. Аркадий ждал текст. Я написал: «Группа “Король и Шут” — это уникальный эксперимент по скрещиванию фольклорного ужаса с подъездным реализмом. Их критикуют за плохой звук, но мы живем в стране с плохим звуком. Их ругают за сказочность, но наша реальность куда более фантасмагорична. Горшок не клоун. Он — юродивый, который орал нам в лицо то, что мы боялись сказать шепотом: вокруг одни вурдалаки, и спасения нет, разве что прыгнуть со скалы. Но мы не прыгаем. Мы едим сосиску. Даже если она испортилась».

Отправил. Через минуту пришел ответ от редактора: «Слишком умно, Сережа. И мрачно. Добавь позитива. И ссылку на продажу билетов на голограмму Горшка. Нам за это заплатили».

Я закрыл ноутбук. В голове навязчиво крутилось: «Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу…»

Я пошёл на кухню. В холодильнике лежала одинокая сосиска. Срок годности истёк вчера.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня.

Я поставил чайник.