Довлатов электронного мозга

Гонорар за текст о «Короле и Шуте» растаял быстрее, чем надежды на либерализацию. В холодильнике мышь не то что повесилась — она эмигрировала.

Зум снова пискнул. На экране возник Аркадий. На этот раз фон у него был не размытый, а концептуальный — кирпичная стена с неоновой надписью «Insight». — Сережа, — начал он без прелюдий. — Панк — это хорошо. Но это нафталин. Нам нужен хайп. Нам нужна «Новая Школа». — Какая школа? — спросил я. — Коррекционная? — Рэп! — торжественно объявил Аркадий. — Современный русский рэп. Это голос улиц, Сережа. Это новый Маяковский, только в татуировках и на «Майбахе». Тема лонгрида: «От поэзии к флоу: деградация или эволюция?». Срок — позавчера.

Я вздохнул. Мои познания в рэпе ограничивались Децлом и тем фактом, что Оксимирон учился в Оксфорде, что не мешало ему материться, как сапожник из Купчино.

Я отправился в вейп-шоп «Облака». Там работал племянник моей бывшей жены Славик. Славик был представителем целевой аудитории: у него были розовые волосы, оверсайз-худи размером с палатку и взгляд человека, который познал дзен, не выходя из ТикТока. — Йоу, дядь Сереж, — сказал Славик, выпуская клуб пара с запахом сахарной ваты. — Славик, — сказал я. — Мне нужно понять рэп. Включи самое модное. То, за что ругают.

Славик подключил айфон к колонке.

Зазвучало нечто странное. Казалось, исполнитель набрал в рот горячей каши, получил удар под дых, и в таком состоянии пытается продиктовать номер банковской карты. Бас бил по почкам, а автотюн превращал голос в звук перегруженного модема. — Сука, деньги, сотни, тачки, я богатый, я на пачке… — разобрал я с третьей попытки.

— О чём это? — спросил я. — Это вайб, — объяснил Славик. — Смысл не важен. Главное — качает. — Но он же просто мычит, — заметил я. — Это логопедическая проблема, а не искусство. — Вы, бумеры, душные, — вздохнул Славик. — Это мамбл-рэп. Слова — это просто инструмент ритма. Как перкуссия.

Я слушал дальше. Следующий трек повествовал о тяжёлой доле артиста, который страдает от избытка женского внимания и наркотиков, сидя в джакузи.

— Славик, — спросил я. — А кто это поет? — Это Lil Kringe. Ему семнадцать. Он из Сызрани. — У него есть джакузи в Сызрани? — Дядь Сереж, это метафора! — обиделся племянник. — Рэп — это визуализация успеха. Ты поёшь про «Ламборгини», чтобы вселенная тебе её послала.

— В моё время, — сказал я, — если ты пел про зону, ты там сидел. Если пел про войну, ты там был. А тут? — А тут пост-ирония, — отрезал Славик.

Я вышел на Невский. Ветер швырял в лицо мокрый снег.

В голове крутилась мысль о критике. Русский рэп ругают за вторичность. За то, что они копируют Атланту, сидя в хрущевках. За то, что рифмуют глаголы. За то, что их лица напоминают парты в школе для трудных подростков — все исписаны каракулями.

Но главное обвинение — тотальная, звенящая пустота. Рок был протестом. Шансон был судьбой. Попса была любовью. А это? Культ потребления у людей, которым нечего потреблять.

Я зашел в «Пятерочку». У кассы стоял парень, точная копия Славика, только с татуировкой «SAD» над бровью. Он покупал «Доширак» и энергетик. Из его наушников на весь магазин орало: «На мне цепи, я сияю, трачу лям, не замечаю».

Он расплатился мелочью, которую долго выскребал из кармана широченных штанов.

И тут я понял.

Это не ложь. Это молитва. Современный русский рэп — это карго-культ. Туземцы строят самолеты из соломы, чтобы боги послали им тушенку. Наши дети строят образ жизни из битов и брендов, надеясь, что реальность подтянется. Они бубнят заклинания про «Гуччи» и «Прада», чтобы заглушить шум метро и родительских ссор за стенкой. Их невнятная дикция — это попытка не проговориться о том, как им на самом деле страшно и одиноко в этом мире, где успех измеряется лайками, а будущее туманно, как пар в вейп-шопе.

Я вернулся домой и открыл ноутбук. Аркадий ждал. Я написал: «Современный рэп принято ругать за деградацию речи. Говорят, что эти исполнители набрали в рот воды. Но это не вода. Это слезы, которые они глотают, пытаясь казаться крутыми. Мы слушаем не музыку, а коллективный аутотренинг поколения, которому внушили, что быть бедным — стыдно, а быть собой — недостаточно. Они флексят, чтобы не плакать. И этот “мамбл” — просто шум помех в канале связи между их мечтами и нашей реальностью».

Отправил.

Через минуту пришёл ответ от редактора: «Сережа, ты опять включил Достоевского. Какой аутотренинг? Пиши проще: “Рэперы отупели, но бабки рубят”. И вставь нативную интеграцию курса “Как стать битмейкером за три дня”. Ссылку я пришлю».

Я закрыл ноутбук.

Включил чайник.

Попробовал прочитать состав на пачке дешёвых пельменей под бит, который капал из крана.

«Мука, вода, соя, следы…»

Получалось неплохо. Был флоу. Был вайб.

Не было только мяса.