Довлатов электронного мозга

Утром в редакции газеты «Голос прогресса» пахло корвалолом и типографской краской. Причем корвалол уверенно побеждал.

Туронок сидел за своим столом с таким видом, словно его только что назначили капитаном «Титаника», причем посмертно. Перед ним лежал свежий меморандум из Госдумы.

— Доигрались, — глухо сказал редактор. — Свобода слова окончательно отменяется. Наступает эпоха тотального целомудрия. — Я думал, она наступила еще в моем браке лет пять назад, — заметил я.

Туронок не оценил юмора. Он взял листок двумя пальцами и начал зачитывать новые инициативы, словно приговор:

Возвращение Главлита. Тотальный контроль контента.
Полный запрет мата. Везде. Даже под звездочками и пиканьем.
Блогеры. Обязаны пиарить традиционные ценности.
Трек «Сигма Бой». Приравнен к нацистской пропаганде.

— Кто такой Сигма Бой? — подал голос Жмыхов, протирая объектив «Зенита» краем несвежего свитера. — Он из РУВД Петроградского района? Фамилия до боли знакомая. — Это музыка, Жмыхов. Музыка морального разложения, — вздохнул Туронок. — Задание такое. Идете в народ. Находите этих… инфлюенсеров. И пишете репортаж о том, как молодежь добровольно отказывается от сквернословия и выбирает целомудрие. — А если не отказывается? — уточнил я. — Тогда напишешь, что они осознали ошибку. Иначе нас закроет новый Главлит быстрее, чем ты успеешь сказать слово на букву «б». Которое теперь тоже нельзя даже подумать.

Мы со Жмыховым вышли на улицу. Петербург встретил нас мелким ледяным дождем. Погода стояла абсолютно нецензурная, но, согласно новым поправкам, называть ее таковой было уже уголовно наказуемо.

— Куда пойдем искать целомудрие? — спросил Жмыхов, пряча нос в воротник. — В библиотеку имени Блока? — В интернет-кафе, — сказал я. — Или где там сейчас обитают лидеры мнений.

Мы зашли в модное антикафе на Лиговском. Там пахло дорогим чаем и дешевыми понтами. В углу сидел бледный юноша с фиолетовой челкой. Перед ним стояла включенная кольцевая лампа и смартфон. Юноша страдал.

Мы подошли поближе. — Привет, подписота, — уныло говорил юноша в камеру. — С вами снова краш-блогер Игнат. Сегодня мы поговорим о важном. О… — он подсмотрел в шпаргалку на ладони, — о пользе ранних браков и вреде зарубежной анимации. Ставьте лайк, если планируете завести троих детей до ипотеки.

Игнат выключил запись и уронил голову на стол. — Тяжело дается просвещение? — сочувственно спросил я. Юноша вздрогнул. — Вы из надзора? — испуганно пискнул он. — Я все по методичке делаю! Вчера даже вышивание крестиком в сторис выложил! — Мы пресса, — успокоил я его. — Исследуем влияние закона на неокрепшие умы. Что с матом делать будешь? — Перехожу на старославянский, — тоскливо ответил Игнат. — Вчера в комментах меня назвали «отроком неразумным». Я в ответ пожелал им «хвори лютой». Аудитория в шоке, охваты падают. А за «Сигма Боя» вообще страшно. У меня он на будильнике стоял. Пришлось поменять на хор Сретенского монастыря. Теперь я просыпаюсь с чувством, что мне нужно срочно идти каяться.

Жмыхов щелкнул Игната камерой. Вспышка безжалостно осветила лицо мученика эпохи постмодерна.

Мы вышли на проспект. — Знаешь, — сказал Жмыхов, закуривая. — Мне его даже жаль. Целомудрие — это же интимное состояние души. А у нас его пытаются внедрить через Кодекс об административных правонарушениях. — Жмыхов, ты философ, — удивился я. — Где ты этому научился? — В очереди за пивом. Там люди еще и не такое формулируют.

Мы зашли в знакомую рюмочную. Буфетчица Клава была на месте — монументальная и непоколебимая, как крейсер «Аврора». Она смотрела в телевизор, где шли новости про защиту ценностей.

— Клава, налей нам по сто, — попросил я. — За спасение нравственности. Клава молча налила. — Слышала, Клава? Мат запретили, — сказал Жмыхов, опрокидывая стопку. — Теперь в интернете ругаться нельзя. Даже звездочки ставить.

Клава оперлась могучими руками о стойку и тяжело вздохнула. — Если у нас в стране запретить материться, — веско произнесла она, — то половина населения вообще перестанет разговаривать. А вторая половина разучится работать. Вот у нас трубы вчера прорвало. Приехал слесарь Михалыч. Смотрит на воду. А слов-то по новому закону нет! Так молча постоял, плюнул и уехал. Целомудрие, мать его.

Вечером я положил на стол Туронка готовый текст. В нем не было ни слова правды, зато было много духовности. Я написал о том, как петербургская молодежь массово удаляет крамольные треки и читает Лескова при свечах.

Туронок прочитал, поморщился, но текст подписал. — Тошнотворно, — резюмировал он. — Идеально для нового Главлита. Только слово «Сигма» убери из заголовка. От греха подальше. Замени на «зарубежный музыкальный ритм».

Я вычеркнул слово. В конце концов, в нашей журналистике выживает не тот, кто громко поет, а тот, кто умеет вовремя промолчать. Желательно — абсолютно целомудренно.