Рубильник в Хайфе

Гриша Цыперович был человеком сложной судьбы и простых экономических решений. В девяностые он продавал ваучеры, в нулевые скупал гречку, а в двадцатые стал криптоинвестором. Его портфель состоял из двух сотых биткойна и бесконечной веры в чудо.

Утром он ворвался ко мне на кухню с видом человека, который только что узнал дату Апокалипсиса, но успел забронировать столик.

— Всё, — выдохнул Гриша, сдвигая мою чашку с недопитым кофе. — Шах и мат. Мы думали, это технология свободы, а это — спецоперация. — Кто на этот раз? — лениво спросил я. — Рептилоиды? Масоны? Искусственный интеллект, осознавший себя через тостер? — Хуже, — Гриша понизил голос до шепота. — Наши. — Какие наши? — Израильтяне.

Он шлепнул на стол планшет. На экране горел заголовок какой-то желтой газеты: «Файлы Эпштейна: Биткойн — проект Моссада».

— Ты вдумайся! — Гриша начал ходить по моей шестиметровой кухне, задевая локтем холодильник. — Я всегда чувствовал подвох. Почему биткойн нельзя подделать? Потому что его охраняет «Железный купол»! Почему он растет в субботу? Потому что в шаббат они не продают, только накапливают!

— Гриша, — сказал я, — биткойн — это децентрализованная сеть. Код открыт. Его писали гики в растянутых свитерах, а не агенты в смокингах. — Наивный ты человек, — перебил Цыперович. — Ты посмотри на факты. Эпштейн давал деньги МИТу? Давал. Там разрабатывали крипту? Разрабатывали. А фамилия Эпштейн тебе ни о чем не говорит? Это же прямая линия! Сатоши Накамото — это аббревиатура.

Гриша сделал паузу, ожидая, что я спрошу, какая именно. Я промолчал, но его это не смутило.

— «Специальный Агент Тель-Авивского Офиса Шин-Бет Интеллидженс»! — расшифровал он, победоносно глядя на меня. — Или что-то вроде того. Я пока работаю над переводом с японского иврита.

Он сел и закурил, хотя я просил не курить на кухне.

— И что это меняет? — спросил я. — У тебя там лежит три тысячи рублей в эквиваленте. Хоть Моссад, хоть ЦРУ. — Это меняет всё! — Гриша обиженно стряхнул пепел в цветок. — Если это их проект, значит, у них есть «красная кнопка». Главный рубильник. И, зная их характер, рубильник находится где-то в бухгалтерии в Хайфе.

Он вдруг просветлел лицом. В его глазах, затуманенных утренним похмельем, блеснула надежда.

— Слушай, — сказал он. — А ведь у меня тетя Соня живет в Ашдоде. — И что? — Может, мне как соотечественнику полагается компенсация? Или инсайд? Если биткойн — это их национальное достояние, я же могу претендовать на репатриацию моих активов? — Гриша, — вздохнул я. — Ты же русский. У тебя из еврейского только фамилия отчима и любовь к фаршированной рыбе. — В такие моменты, — торжественно заявил Гриша, доставая телефон, — нельзя быть формалистом. Кровь — не водица, а блокчейн — не резиновый.

Он начал набирать номер тети Сони по вотсапу.

— Алло, тетя Соня? Да, это Гриша. Шалом! Слушайте, тут новости передали про Эпштейна и биткойн… Да, я знаю, что я идиот. Нет, денег не прошу. Просто скажите, наши уже контролируют курс или еще можно докупить? Что значит «иди работай»? Тетя Соня, это же вопрос геополитики!

Он послушал еще минуту, потом медленно опустил телефон. Вид у него был такой, будто Моссад только что лично отключил его от мировой финансовой системы.

— Что сказала? — спросил я. — Сказала, что если бы евреи управляли биткойном, он бы не падал, — грустно ответил Гриша. — И что я должен ей триста долларов с девяносто восьмого года.

Мы помолчали. За окном шел обычный московский снег, которому было глубоко плевать на мировые заговоры, криптографию и файлы Эпштейна.

— Займи до вторника, — сказал Гриша. — Я чувствую, скоро будет отскок. — Не дам, — сказал я. — Жди транша из Тель-Авива.

Гриша вздохнул, допил мой холодный кофе и пошел домой, обдумывать новую теорию. Кажется, про то, что Эфириум придумали армяне.