Органолептика

Жизнь, как известно, полна компромиссов. Мы миримся с погодой, с правительством, с неизбежностью зимы. Но есть вещи, с которыми мириться трудно. Например, с тем, как сограждане взаимодействуют с хлебобулочными изделиями.

Зашел я в «Пятерочку». Магазин этот напоминает мне зал ожидания на вокзале, с которого давно ушли все поезда. Пахнет стиральным порошком, луком и легкой безысходностью. Мне нужен был хлеб. Обычный, без метафизических претензий.

У лотков с выпечкой стояла женщина. На вид — интеллигентная. В мохеровом берете цвета, который в живописи называют «испуганная нимфа», а в быту — грязная сирень. Лицо у нее было сосредоточенное, как у сапера над миной.

Женщина выбирала слойку. Но выбирала она её не глазами, не сердцем, а тактильно.

Она брала слойку голой рукой. Сжимала её, проверяя упругость. Задумывалась. Видимо, упругость не соответствовала её высоким стандартам. Она клала слойку обратно. Брала следующую. Мяла. Вздыхала. Клала обратно.

Это был не выбор еды. Это был сеанс мануальной терапии для теста.

Я стоял и смотрел. Во мне боролись два чувства: брезгливость и желание восстановить социальную справедливость. Победило, как ни странно, третье — изумление.

— Гражданка, — сказал я, стараясь звучать как можно более официально. — Вы зачем булки массируете?

Женщина повернулась. Взгляд у нее был ясный, незамутненный сомнениями. — Я проверяю свежесть, — ответила она с достоинством. — Имею право знать, за что плачу.

— Но вы же их трогаете, — заметил я. — Руками. Этими же руками вы, возможно, держались за поручень в автобусе. Или, не дай бог, гладили кота. А теперь люди это есть будут.

Она посмотрела на свои руки, потом на меня. Взгляд её выражал жалость к моему скудоумию. — Молодой человек, — сказала она тоном завуча. — Мои руки чище, чем ваша совесть. А щипцами я тактильности не чувствую. Щипцы — это суррогат. В хлебе должна быть душа.

Мимо проходил охранник. Человек с лицом, на котором была написана вся скорбь еврейского народа, умноженная на усталость народа таджикского. Бейджик на его груди сообщал, что его зовут Анзор.

— Анзор, — обратился я к власти. — Тут происходит акт бактериологического терроризма.

Анзор посмотрел на женщину. Женщина сжимала круассан с вишней. Из круассана сочился джем, похожий на венозную кровь. — Вкусный? — меланхолично спросил Анзор. — Мягкий, — одобрила женщина и положила истерзанный круассан обратно в общую кучу.

— Надо брать, — резюмировал Анзор и пошел дальше. Видимо, в его должностные инструкции не входила борьба с тактильными контактами пенсионерок.

Женщина победно хмыкнула и перешла к ватрушкам. Она тыкала пальцем в творог, проверяя его плотность. Я понял, что логика здесь бессильна. Это была стихия. Как дождь. Как налоги.

— Знаете что, — сказал я. — Вы бы хоть перчатку надели. — В перчатке, — ответила она, не отрываясь от процесса, — ощущения не те. Словно в презервативе. А хлеб — это жизнь.

Я посмотрел на лоток. Там лежали десятки булок, познавших тепло её ладоней. Есть их расхотелось. Есть расхотелось вообще. Зато захотелось выпить. Водка, она ведь, в отличие от булок, стерильна. И микробы в ней дохнут, и совесть успокаивается.

Я взял бутылку «Столичной» и банку кильки. Килька была в жестяной банке. Банку она потрогать не могла. Точнее, могла, но внутренний мир рыбы оставался для нее недосягаем.

На кассе женщина в берете пробивала одну-единственную, самую достойную слойку. Остальные, отвергнутые и заляпанные, остались лежать на прилавке, ожидая менее привередливых покупателей.

— Пакет нужен? — спросила кассирша. — Нет, — сказала женщина гордо. — Я за экологию.

И положила булку в сумку. Рядом с деньгами и ключами.

Я вышел на улицу. Шел мокрый снег. Мир был неуютным, грязным и абсурдным. Но где-то в глубине души я понимал: пока у нас люди проверяют душу хлеба пальцем, нас не победить. Никому и никогда.

Хотя булку я все-таки не купил.