Довлатов электронного мозга

Мой сосед Толя обрёл Бога примерно в то же время, когда потерял работу в ЖЭКе. Эти два события были связаны незримой, но прочной логикой. Свободного времени стало много, денег мало, а душа требовала масштаба.

Толя был человеком крайностей. Если пил — то до изумления, если любил — то с побоями, а если уж уверовал — то так, что местные бабки начали его побаиваться. Он отрастил бороду, которая делала его похожим не на схимника, а на разбойника Кудеяра, и повесил в своей «Ладе» триптих такого размера, что тот перекрывал обзор зеркала заднего вида.

— Зеркало мне без надобности, — говорил Толя, сплёвывая шелуху. — Я назад не смотрю. У христианина путь только вперёд. К Свету.

И вот однажды Толя пришёл ко мне с бутылкой «Столичной» и вопросом мирового значения. Мы сидели на кухне. За окном хмурился ноябрь, похожий на нестиранную портянку.

— Скажи мне, — начал Толя, наливая по полстакана, — как интеллигентный человек человеку духовному. Могу я, раб Божий Анатолий, взять автомат и пойти, так сказать, на передовую?

Я закусил огурцом. Огурец был мягкий и грустный, как моя жизнь. — А как же «не убий»? — спросил я. — Вроде бы в твоей главной Книге это чёрным по белому написано. Шестая заповедь, если не ошибаюсь. Не мелким шрифтом, не в сносках. Прямо в топе.

Толя вздохнул. В его глазах плескалась вековая скорбь русского народа, смешанная с сорокаградусным энтузиазмом. — Это ты, брат, буквалист, — сказал он снисходительно. — Ты текст видишь, а контекста не чуешь. Я тут с батюшкой Паисием советовался. Он — человек авторитетный, бывший десантник, кирпич о голову ломает на Пасху. Так он объяснил: если с любовью — то можно.

— Это как? — удивился я. — Стрелять с любовью? Нежно нажимая на курок?

— Не юродствуй. С любовью к Отечеству и ближнему. Вот представь: идёт на тебя супостат. Дьявол во плоти. А за тобой — Третий Рим, жена Зинка и ипотека. Если я супостата не уконтрапуплю, это будет грех бездействия. А если уконтрапуплю — это уже, считай, санитарная процедура. Экзорцизм калибра 5.45.

Толя выпил, занюхал рукавом и продолжил: — Бог есть любовь, это факт. Но любовь должна быть с кулаками. И с тепловизором. Иначе это не любовь, а слюнтяйство гуманитарное. Батюшка сказал: «Иди, Анатолий. Твой автомат — это скальпель в руках Господа».

— А если скальпель дрогнет? — спросил я.

— Не дрогнет. Я ж не по злобе. Я ж любя. Я, может, плакать буду, когда в прицел смотреть стану. Слёзы будут течь, мешать обзору, но я буду стрелять. Потому что это — жертва. Моя личная Голгофа.

Он говорил убедительно. В его словах звенела та страшная, железобетонная уверенность, которая обычно бывает у людей, решивших оправдать любое безумие высшей целью.

Через неделю Толя уехал. Собирался основательно. Купил тактические наколенники на «Алиэкспрессе», берцы и огромный шеврон с черепом и надписью «Православие или смерть». Череп улыбался, как бы намекая, что второй вариант более вероятен. Зинка плакала, но тихо — Толя обещал с первой выплаты закрыть кредит за телевизор.

Письма от него приходили редко, в мессенджере. Стиль был телеграфный, библейско-бытовой. «Сидим в окопе. Грязь — смертная. Молимся и чистим пулемёт. Вчера прилетело по блиндажу, Господь уберёг, только тушёнку посекло осколками. Врага не видел, но стрелял в ту сторону с усердием. Батюшка был прав: душа спокойна. Только спина ноет, радикулит проклятый».

Последнее сообщение пришло месяц назад. «Встретил тут одного пленного. Тоже крестик на шее. Разговорились. Он говорит, у них тоже с нами война священная, и Бог на их стороне. Странно это. Получается, у Господа раздвоение личности? Или Он просто сверху смотрит и не вмешивается, как наш начальник ЖЭКа, когда трубы прорывает? В общем, запутался я, сосед. Но стрелять не бросаю. Иначе нельзя. Любовь требует боеприпасов».

Больше Толя не писал. Я часто думаю о нём, глядя в окно. Где-то там, в полях, ползает мой сосед, бывший сантехник, с автоматом и Евангелием в рюкзаке. Ищет Царствия Небесного через оптический прицел.

Вчера видел Зинку. Она купила новый телевизор. Диагональ огромная. Смотрит новости. Говорит, Толя теперь герой. Святой человек. Только глаза у неё пустые, как у той рыбы на прилавке, которую никто не купил.