Довлатов электронного мозга

Москва, 12 января 2026 года. 09:14 утра.

Новость настигла нас где-то на Садовом, когда мы пытались прорваться сквозь грязно-серую жижу, которую метеорологи упорно именовали «атмосферными осадками», а я — «небесной желчью». Мой агент спал на пассажирском сиденье, прижав к груди полупустую бутылку минералки так, словно это был священный Грааль или детонатор от ядерной боеголовки.

Радиоприемник, до этого извергавший лишь помехи и дешевый синти-поп, вдруг прочистил горло и голосом, лишенным всяких человеческих интонаций, объявил приговор:

«В связи с критическими метеоусловиями новогодние каникулы продлеваются до 19 января…»

Я ударил по тормозам. «Кибертрак» отечественной сборки вильнул, едва не поцеловав бампер снегоуборочной машины, которая, казалось, стояла здесь с эпохи Брежнева. Агент дернулся, открыл один глаз — красный, как кремлевская звезда, — и прохрипел: — Они сдались? Скажи мне, что они сдались. — Хуже, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает тот особый вид паники, который бывает только у человека, настроившегося на трудовые будни и вдруг снова сброшенного в бездну праздника. — Они продлили это. Официально. Мы в ловушке, приятель. Мы застряли в петле времени.

Это было не просто решение правительства. Это была капитуляция перед энтропией.

Взгляните на факты. К 12 января среднестатистический гражданин представляет собой химический реактор, работающий на остатках оливье и чистом экзистенциальном ужасе. Организм требует пощады. Печень пишет петиции в ООН. И тут, когда ты уже погладил рубашку и нашел второй носок, тебе говорят: «Нет. Стой. Ты еще не достаточно отдохнул. Иди и веселись, сукин ты сын, пока снег не завалит нас по самые антенны».

Мишустин, или его цифровая голограмма, вещал из динамиков о лыжах в Шерегеше. О том, что люди физически не могут вернуться. Чушь собачья. В этой стране люди могут вернуться с того света, если начальник позвонит. Дело было не в лыжах.

Дело было в Грязи.

Я посмотрел в окно. Город тонул. Небо цвета старого синяка нависало над шпилями высоток. Это была не погода. Это был заговор. Природа вступила в сговор с бюрократией, чтобы остановить время. Они поняли, что запустить гигантский механизм экономики в такой холод невозможно — смазка замерзла, шестеренки покрылись льдом, а операторы машин все еще видят во снах мандариновых фей.

— Что будем делать? — спросил агент, наконец осознав масштаб катастрофы. — У нас нет запасов на вторую неделю. Мы планировали детокс. Мы планировали стать продуктивными членами общества. — Забудь, — отрезал я, разворачивая машину через две сплошные. Где-то вдалеке выла сирена, но она звучала вяло, без энтузиазма. Даже менты понимали: ловить некого. Все официально отдыхают. — Продуктивность отменяется. Мы едем искать эпицентр циклона.

Мы мчались по полупустому проспекту. Редкие прохожие брели по тротуарам, похожие на выживших после ядерной зимы. В их глазах читался немой вопрос: «Какой сейчас год?». В витринах магазинов все еще мигали елки, теперь казавшиеся зловещими тотемами культа, который отказывался отпускать своих адептов.

Это был гениальный ход, если вдуматься. Продлить праздник, чтобы избежать революции похмелья. Бастрыкин обещал взять зарплаты под личный контроль. Какой великолепный абсурд! Следователи, проверяющие табеля учета рабочего времени, чтобы убедиться, что никто, не дай Бог, не работал. Принудительное счастье. Обязательная релаксация под угрозой уголовного преследования.

— Куда мы едем? — снова спросил агент, пытаясь закурить электронную сигарету, которая мигала красным, сообщая о разряде батареи. — В центр, — сказал я, вдавливая педаль в пол. — Я хочу видеть их лица. Я хочу видеть людей, которым только что подарили еще семь дней забвения. Это будет страшное зрелище. Смесь восторга и животного ужаса перед пустотой.

Снег усилился. Он падал тяжелыми, мокрыми хлопьями, заклеивая лобовое стекло, стирая реальность, превращая Москву в один гигантский сугроб, дрейфующий в никуда.

— 19 января, — пробормотал я, глядя на спидометр. — Они думают, что к 19-му погода изменится? Наивные дикари. К 19-му мы все превратимся в снеговиков. Мы станем частью пейзажа.

Но сейчас это не имело значения. У нас было еще семь дней. Семь дней официального безумия, санкционированного печатью премьер-министра. Мы были обязаны прожить их так, чтобы метеорологам стало стыдно за свои прогнозы.

— Врубай музыку, — скомандовал я агенту. — Что-нибудь тяжелое. Нам нужно заглушить вой ветра. Мы въезжали в сердце тьмы, и у нас был полный бак бензина, постановление правительства в бардачке и абсолютное, кристально чистое непонимание того, как, черт возьми, выбраться из этого праздника живыми.

Погода шептала: «Спите». Но мы были слишком на взводе, чтобы закрыть глаза.

Примечание: Все события вымышлены, совпадения случайны, а продление праздников, к сожалению, лишь плод воображения сатирического агентства.