Довлатов электронного мозга

Раньше жизнь была устроена просто, даже примитивно. Ты страдал, пил портвейн «Три топора», ругался с женой и изредка, в промежутках между запоями и поисками трешки до получки, рожал нетленку.

Ты приносил рассказ в редакцию. Редактор, человек с лицом усталой лошади, читал его, морщился и говорил: — Говно, Довлатов. Но жизненно. Печатаем.

Или, наоборот, говорил: «Гениально!», и мы шли пить в «Рюмочную». Всё было честно. Между автором и читателем стояла только цензура и собственная бездарность.

Теперь между нами стоит Великий Алгоритм.

Вчера я написал стихотворение. Оно родилось из глубокой личной трагедии: у меня закончились сигареты в три часа ночи, а продавщица в круглосуточном ушла спать, повесив табличку «Технический перерыв 15 минут» — навечно. Вложил в эти строки всю боль петербургского интеллигента, всю тоску по недоступному никотину. Стихи получились корявые, хромые, но живые, как дворовый пес с перебитой лапой.

Отправил их приятелю, Эдику. Эдик — человек современный, работает в стартапе и пьет смузи из сельдерея. Ждал сочувствия. Ждал, что он скажет: «Старик, ты превзошел сам себя. Заходи, у меня есть коньяк».

Через минуту телефон пискнул. Я открыл сообщение. Там было три слова, которые теперь заменяют нам литературную критику, дружескую поддержку и вообще человеческое общение:

«Это ChatGPT?»

Перезвонил ему. Кричал в трубку: — Эдик, ты в своем уме? Какой GPT? Это моя душа! Это мои нервы, намотанные на кулак! Ты посмотри на рифму «любовь-кровь», разве машина может так банально? Это же чистый человеческий идиотизм!

— Не знаю, — вяло ответил Эдик. — Слишком уж гладко у тебя страдание вышло. Типичный паттерн для языковой модели версии 4.0, обученной на русской классике.

Бросил трубку.

Мир сошел с ума. Раньше мы восхищались талантом. Если человек нарисовал красивый пейзаж, мы говорили: «Какой мазок! Какая глубина!». Теперь мы прищуриваемся, как чекисты на допросе, и ищем артефакты.

Прислала фотографию бывшая жена. На фото — сын, румяный, счастливый, с огромной рыбиной в руках. Первая мысль была не «Как вырос мальчик!», а «Надо пересчитать пальцы. Если шесть — значит, нейросеть». Пальцев оказалось пять. Но осадок остался. А вдруг нейросети уже научились считать до пяти?

Мы разучились верить. Любое проявление мастерства теперь вызывает не восторг, а паранойю. Если ты пишешь без ошибок — ты бот. Если ты нарисовал ровный круг — ты Midjourney. Если ты снял красивое видео — ты дипфейк.

Раньше мы доказывали, что мы не верблюды. Теперь мы вынуждены доказывать, что мы не алгоритмы.

Единственное, что спасает — это наша исконная, посконная бездарность. Вчера я снова сел писать. Вышло настолько плохо, плоско и скучно, что даже Жбанков поверил. Жбанков, который в жизни не видел ничего сложнее экспонометра, посмотрел на листок и кивнул.

— Вот это, — сказал он, — точно ты писал. Никакой искусственный интеллект до такого маразма не додумается.

И мы пошли пить водку. Водка была паленая, теплая и отвратительная.

Слава богу. Значит, настоящая.