Эксперт

Жизнь научила меня одной простой истине: чем сложнее аббревиатура у человека в резюме, тем меньше он понимает в устройстве мироздания.

У меня есть приятель, Фима Шц. Кандидат политических наук, стажировался в Брюсселе, носит очки в роговой оправе и бархатный пиджак. Когда Фима рассуждает о макроэкономике, мухи в комнате дохнут от уважения. Он чертит графики, цитирует Фукуяму и пьет только безлактозный латте. При этом Фима третий год не может починить бачок в туалете и боится собственной консьержки.

Вчера я вызвал такси. «Эконом», естественно. Потому что мои финансовые дела находятся в состоянии, которое принято называть «творческим поиском».

Приехал белый «Солярис». За рулем сидел человек, чье лицо выражало скорбь всего античного мира и одновременно — абсолютное знание. Звали его, допустим, Мамука.

Мы проехали метров двести. Мамука молчал. Я молчал. В салоне пахло дешевым ароматизатором «Морской бриз» и, едва уловимо, — судьбой.

Вдруг водитель тяжело вздохнул и, не поворачивая головы, спросил: — Ты новости читал?

Я честно признался, что стараюсь беречь нервную систему.

— Зря, — отрезал Мамука. — Они там, в ООН, совсем с ума сошли. Но это ширма. Театр.

Он сделал паузу, перестраиваясь в левый ряд с грацией бегемота, решившего стать балериной.

— Ты думаешь, кто всем управляет? Байден? Путин? Маск?

Я пожал плечами. Я, честно говоря, думал о том, где занять денег до пятницы.

— Дети, — сказал Мамука убежденно. — Всё решают три семьи. Я тебе даже фамилии не назову, ты их не знаешь. Они в Швейцарии, в бункере сидят. А знаешь, почему доллар скачет?

— Почему? — обреченно спросил я.

— Потому что племянник главного масона проигрался в карты. В нарды, точнее. Я эту информацию знаю точно. У меня брат жены работает в логистике, возил им туда воду. «Боржоми», кстати. Они только «Боржоми» пьют, потому что остальная вода отравлена нано-чипами.

Я представил Фиму Шца. Фима бы сейчас начал спорить. Он бы достал айпад, открыл бы котировки биржи, заговорил бы про инфляционные ожидания и волатильность рынков. Фима бы привел сто аргументов, ссылаясь на «The Economist».

И Фима был бы идиотом.

Потому что перед Фимой — всего лишь сухие цифры и аналитические справки. А перед Мамукой — сама жизнь. Мамука видел то, что скрыто. Для Фимы геополитика — это шахматная доска. Для Мамуки — это большая хинкальная, где повар плюнул в суп, потому что у него плохое настроение. И эта модель, надо признать, гораздо лучше объясняет происходящее в мире.

— А Китай? — спросил я, втягиваясь.

Мамука пренебрежительно махнул рукой, едва не сбив курьера на электровелосипеде.

— Китай — это проект. Их вообще не существует. Это голограмма. Ты когда-нибудь видел китайца, который не работает? Вот именно. Это роботы. Я тебе как специалисту говорю.

Мы подъехали к дому. Счетчик показывал триста рублей. Информация, полученная мной за время поездки, стоила миллионов.

Я расплатился. Мамука посмотрел на меня с жалостью. Видимо, он понял, что я так и умру в неведении, веря в официальную науку и законы физики.

— Ты это… — сказал он на прощание. — Биткоины не покупай. Скоро всё рухнет. Мы на золото переходим.

— Кто «мы»? — спросил я.

— Человечество, — ответил он и нажал на газ.

Я поднялся в квартиру. Позвонил Фиме. Фима начал рассказывать про индекс Доу-Джонса и кризис ликвидности.

— Фима, — перебил я его. — Замолчи. Ты ничего не знаешь.

И повесил трубку. Потому что против правды, рассказанной в белом «Солярисе» под шум дождя, у науки нет никаких шансов.