Эксклюзив

Это было в эпоху позднего застоя, плавно переходящего в ранний упадок. Или наоборот. Сейчас уже не разберешь.

Жили-были дед и баба. Дед, скажем прямо, был личностью негероической. В прошлом — то ли завхоз в филармонии, то ли цензор в областной газете. Теперь — пенсионер союзного значения с радикулитом и тягой к спиртному. Баба была женщина строгая, из бывших активисток. Характер нордический, выдержанный, но продукты прятала.

Как-то раз дед проснулся с тяжелым чувством. Душа просила праздника, а желудок — хотя бы закуски. — Испекла бы ты, мать, колобок, — сказал он, глядя в мутное окно. — Или пиццу. Что там сейчас в тренде?

Баба вздохнула. Пошла на кухню. Поскребла по сусекам, помела по амбарам. Амбары, надо сказать, находились в шкафчике над вытяжкой и пахли старым лавровым листом. Набралось муки горсти две. Замесила она тесто на сметане (срок годности истек позавчера, но кто считает?), скатала шар, испекла и поставила на окно. Стынуть.

Колобок получился румяный, но с каким-то наглым выражением лица. Он лежал на подоконнике и думал. Перспективы вырисовывались так себе. Быть съеденным под сто грамм “Столичной”? Увольте. Это пошлость. И он покатился. С окна на лавку, с лавки на пол, а там — в дверь и на улицу. Навстречу абсурду.

Катится Колобок по Тверской, а навстречу ему Заяц. В форме, с жезлом. Младший лейтенант. Глаза пустые, как витрины в переучет. — Гражданин Колобок! — кричит. — Нарушаем. Почему без регистрации? Почему форма нестандартная? Съем я тебя. С конфискацией.

Колобок усмехнулся. Он был начитан. — Не ешь меня, начальник, — говорит. — Я тебе статью процитирую. И запел, подражая Галичу: — Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел. Я — продукт свободного творчества, жертва кулинарного эксперимента. А от тебя, мента позорного, и подавно уйду. У меня неприкосновенность. Лейтенант опешил от такой наглости. Пока он соображал, куда звонить, Колобок уже был у “Пушкинской”.

Катится дальше. Навстречу Волк. В кожаной куртке, на “Гелендвагене”. Лицо — как у памятника, только небритое. Коллектор. — Слышь, булка, — говорит Волк. — Дед твой ипотеку брал? Брал. Проценты капают. Съем я тебя в счет погашения долга.

Колобок даже не притормозил. — Не ешь меня, — говорит. — Ты же видишь, я — актив неликвидный. Внутри — пустота и сырое тесто. Я — метафора. И затянул: — Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, я от мента ушел. А ты, Волк, вообще фигура уходящая, пережиток девяностых. У меня крыша — в Союзе Писателей. Волк сплюнул, сел в джип и уехал. Связываться с творческой интеллигенцией — себе дороже.

Катится Колобок дальше. Навстречу Медведь. Депутат. Или чиновник из мэрии. Костюм сидит плохо, зато часы стоят как квартира деда. — Ты кто? — рычит. — Почему не согласовано? Почему катишься без мигалки? Съем.

— Не ешь, — говорит Колобок устало. — Я — глас народа. — Я от дедушки ушел, от бабушки ушел. Я — общественное мнение. Неуправляемое и круглое. Тронь меня — вони не оберешься. Медведь подумал, что выборы скоро, и решил не связываться. “Пусть катится, — решил. — Демократия все-таки”.

Катится Колобок, гордый собой. Чувствует себя диссидентом и борцом с режимом. И тут навстречу Лиса. Лиса была из этих. Из пиара. Или колумнистка модного глянца. Вся такая воздушная, шарфик, очки в роговой оправе. — Боже! — всплеснула руками. — Какой типаж! Какая фактура! Вы же гений! Вы же голос поколения! — Да, — согласился Колобок. — Я такой. — Спойте что-нибудь, — просит Лиса. — Только поближе. У меня диктофон барахлит. И вообще, давайте сделаем интервью. Эксклюзив. “Исповедь бунтаря”.

Колобок расцвел. Наконец-то признание. Наконец-то слава. Он прыгнул ей на нос (или на колени, черт их разберет сейчас) и начал: — Я от дедушки ушел, я от бабушки…

— Потрясающе! — перебила Лиса. — Какой слог! Какой экзистенциализм! Но знаете, чего-то не хватает. Финального аккорда. И съела его. Без соли. И даже без рецензии.

Потому что в наши дни мало уйти от дедушки с бабушкой. Надо еще разбираться в медиапространстве.