Букет для падшей женщины

Прошло две недели. Февраль в Петербурге — это не время года, а диагноз. Небо висело над крышами, как грязная портянка, а ветер выдувал из граждан остатки оптимизма.

Туронок снова вызвал меня. На этот раз он не сидел, а нервно мерил шагами кабинет, прижимая к груди свежий номер «Парламентской газеты».

— Новый поворот, — трагическим шепотом сообщил редактор. — Милионов не унимается. Он нанес упреждающий удар по календарю. — Что, отменил понедельники? — с надеждой спросил я. — Хуже. Он отменил любовь. Точнее, переквалифицировал её.

Туронок ткнул пальцем в заголовок. Депутат заявлял, что 14 февраля должны отмечать исключительно «работницы социальной сферы с пониженной ответственностью». А нормальным людям праздновать «гормональное влечение» не к лицу. «Эскортницы пусть отмечают», — гласила жирная цитата.

— Задание, — сказал Туронок, глядя на меня, как на камикадзе. — Идешь в город. Ищешь празднующих. Опрашиваешь. Материал назовем «Гримасы страсти» или «Букет для падшей женщины». — Вы хотите, чтобы я подходил к влюбленным парам и спрашивал у девушек расценки? — уточнил я. — Боюсь, Жмыхову придется снимать мои похороны. — Жмыхова берешь с собой. У него лицо, располагающее к исповеди. Действуйте.

Мы вышли на канал Грибоедова. Жмыхов дрожал. То ли от холода, то ли от предвкушения этической коллизии. — Значит, так, — рассуждал он, пряча нос в воротник. — Если депутат прав, то сегодня весь город превратился в гигантский, простите, бордель. А мы с тобой — патруль полиции нравов. — Мы пресса, — поправил я. — Мы зеркало жизни. Даже если эта жизнь кривая.

Город жил в режиме тихой паники. Мужчины бежали по улицам, прижимая к груди веники из роз и тюльпанов. Вид у них был такой, словно они несли не цветы любимым женщинам, а динамит под мост. В их глазах читался ужас: купить подарок — значит поддержать западную коммерцию и гормональный бунт, не купить — значит получить скандал дома, который страшнее любого комитета Госдумы.

У цветочного ларька стояла очередь. Мрачные мужчины в пальто топтались на снегу. — Граждане! — обратился я к очереди. — Вы в курсе, что участвуете в оргии коммерческого разврата? Депутат Милионов утверждает, что это праздник исключительно для эскортниц. Очередь замерла. Крайний мужик, похожий на отставного боцмана, медленно повернулся. В руках он держал плюшевого медведя размером с небольшого кабана. — Слышь, корреспондент, — сказал он голосом, которым забивают сваи. — У меня жена — завуч в школе. Если я ей этого медведя не принесу, у меня дома начнется такая “защита семьи”, что Милионов поседеет от зависти. А насчет эскортниц… Ты это ей скажи. Она тебе журнал в одно место свернет. В трубочку.

— Глас народа, — констатировал Жмыхов, делая снимок боцмана с медведем. — Фиксирую: гормональное влечение присутствует, но подавлено страхом перед супружеским долгом.

Мы двинулись дальше. В витрине кафе сидела юная пара. Они держались за руки. На столе горела свеча. Парень что-то шептал девушке на ухо, и вид у него был глупый и счастливый. — Вот они, — сказал я. — Целевая аудитория. Никаких скреп. Сплошная физиология. Мы зашли внутрь. Жмыхов навел «Зенит» на парочку. — Молодые люди, — начал я. — Комитет по защите семьи интересуется: у вас тут любовь или, как выражается власть, сугубо гормональный всплеск? Парень испуганно отдернул руку. Девушка посмотрела на нас с жалостью. — Дяденьки, — сказала она. — Вы бы выпили чего-нибудь. А то у вас лица такие, будто вы 14 февраля отмечаете в камере предварительного заключения.

Мы вышли на воздух. Снег усилился. — Она права, — сказал Жмыхов. — Нужно выпить. За любовь. — За гормоны, — поправил я. — И за коммерцию.

Мы зашли в рюмочную на углу. Там было тепло и пахло честным бутербродом с килькой. За стойкой стояла буфетчица Клава — женщина монументальная, как Родина-мать. — Клава, — спросил Жмыхов, опрокидывая стопку. — Ты сегодня отмечаешь? — А как же, — басом ответила Клава, протирая стакан. — Мне мой с утра открытку подарил. С сердечком. И колготки новые. — Выходит, Клава, ты… — начал я, цитируя депутата. Жмыхов наступил мне на ногу. Сильно. — Выходит, Клава, ты счастливая женщина, — закончил он.

Вечером я положил на стол Туронка пустой блокнот. — Ну? — спросил он. — Где разоблачение порока? Где интервью с жрицами любви? — Не нашел, — честно сказал я. — Весь город обыскал. Одни завучи, студенты и буфетчицы. Все любят, все дарят цветы. Видимо, депутат ошибся с терминологией. Или у нас вся страна — сплошной эскорт, только плата принимается не деньгами, а борщом, терпением и плюшевыми медведями.

Туронок вздохнул и убрал «Парламентскую газету» в ящик стола. — Ладно, — сказал он. — Напиши про уборку снега. Это хотя бы безопасно. Снег у нас, слава богу, пока еще не объявили агентом вражеского влияния. Хотя зима уже, конечно, чисто коммерческая.