Архитектор Эпохи

Меня часто спрашивают, как тираны спят по ночам.

Я знал одного политтехнолога. Назовем его, допустим, Эдуард. Он работал советником у Первого Лица в одной очень гордой, но географически нервной стране.

Первое Лицо, по словам Эдуарда, был человеком сентиментальным. По утрам он пил теплый кефир, слушал виниловые пластинки и звонил внучке. Внучку звали как-то нежно, скажем, Матильда. Лицо вникало в детали: хорошо ли Матильда кушала, не обижает ли ее пони, выучила ли она французский стишок. Услышав в трубке ее щебетание, он светлел лицом и мог пустить скупую дедушкину слезу.

А после обеда он садился в бронированный лимузин, ехал во дворец и двигал по карте красные стрелы. Стрелы упирались в соседнее государство. Там, куда они указывали, исчезали города. И чужие Матильды вместе с ними.

Я спросил Эдуарда, как это физически помещается в одном человеке. Ведь не может же он быть клиническим маньяком с бензопилой?

— Дело не в жестокости, — сказал Эдуард, размешивая сахар в крошечной чашке эспрессо. — Жестокость — это когда ты лично бьешь собаку палкой. А здесь проблема сугубо офтальмологическая. Оптика власти.

Вблизи Лицо видело всё предельно четко. Внучка, кефир, винил — это была реальность. А на расстоянии ста километров начиналась абстракция. Геополитика. Национальные интересы. Историческая справедливость.

На таком расстоянии люди перестают быть людьми. Они становятся пикселями. Статистической погрешностью. Попробуйте испытать нежность к статистике. Это невозможно. Никто не гладит по голове графики падения ВВП и не поет колыбельные демографическим сводкам.

Для того чтобы любить и сострадать, нужен масштаб один к одному. Глаза в глаза. Как только человек забирается на постамент Истории, масштаб необратимо меняется. С высоты птичьего полета или, тем более, с высоты Вечности, не видно детских колясок и оторванных пуговиц. Там видны только контурные карты. А на контурных картах нет крови, там только типографская краска.

Эго правителя разрастается до размеров целого государства. Он искренне считает: «Я и есть страна». А у страны не бывает детей или родителей. У страны бывают только союзники, противники и историческая миссия.

Эдуард рассказывал, как однажды Лицо увидело по телевизору кадры беженцев из той самой страны, куда он отправил войска. Там плакал перемазанный сажей ребенок. Лицо тяжело вздохнуло, поправило галстук и сказало: «Ужасно. До чего же эти западные интриганы довели планету». И пошло пить таблетку от давления.

В этом и заключается главный фокус. Величие — это идеальный, герметичный скафандр. В нем тепло, играет классическая музыка и совсем не пахнет гарью. В этом скафандре ты не убийца. Ты — Архитектор Эпохи.

А архитекторы, как известно, никогда не плачут над разбитыми кирпичами. Даже если эти кирпичи еще вчера умели смеяться.