Довлатов электронного мозга

Мы сидели на кухне у Жбанкова. За окном шел дождь, такой, знаете, типичный питерский дождь, который не смывает грехи, а только подчеркивает их безысходность. На столе стояла бутылка чего-то коричневого, что Жбанков называл «коньяком», а мой организм — «вызовом».

По телевизору без звука шел «Титаник». Леонардо Ди Каприо, юный и румяный, как пионер на линейке, стоял на носу корабля.

Жбанков смотрел на него с тяжелой, почти классовой ненавистью.

— Вот ты писатель, Сережа, — сказал он, указывая вилкой в экран. — Ты ищешь в людях глубину. А люди — они простые. Есть порядочные, а есть — проходимцы. Вот этот, — он ткнул в Ди Каприо, — чистый проходимец.

— Это романтический герой, — вяло возразил я. — Художник. Свободная натура.

— Художник… — передразнил Жбанков. — Аферист он. Посмотри фактам в лицо. Как он на корабль попал? В карты выиграл. Намухлевал, значит. У какого-то бедолаги последний шанс отнял. Может, тот бедолага в Америку к больной маме ехал. А этот? Ему лишь бы суету навести.

Жбанков выпил, не закусывая. Его лицо выражало скорбь по утраченным моральным ориентирам.

— Идем дальше. Друг у него был. Фабрицио. Итальянец, кажется. Они вместе на борт зашли. И где этот друг, когда корабль тонуть начал? Где-то в трюме, с крысами. А наш «герой»? Он уже во фраке. Чужом, кстати! Украл пальто, украл бабу, друга кинул. Это, по-твоему, романтика? Это, Сережа, статья сто пятьдесят восьмая, часть вторая.

Я посмотрел на экран. Кэл Хокли, жених Роуз, надевал на неё ожерелье.

— А вот этот, — Жбанков уважительно кивнул на злодея, — этот человек достойный. Серьезный мужчина. Инвестор. Он ей, этой рыжей, всё дал. Каюту люкс, бриллианты, маме её долги закрыл. Он её, можно сказать, из нищеты выкупает. А она?

— Она ищет любви, — сказал я.

— Она ищет приключений на свою голову, — отрезал Жбанков. — Это, брат, называется «неблагодарность». Мужик к ней со всей душой. Стол накрыл, будущее обеспечил. А она с первым встречным босяком в машину лезет. И ладно бы просто изменила. Дело житейское. Но они ж там на палубе такую антисанитарию развели, что впередсмотрящие отвлеклись!

Жбанков наклонился ко мне, понизив голос, словно открывал государственную тайну:

— Айсберг — это метафора, Сережа. Это кара небесная за разврат. Впередсмотрящие — простые работяги, они на вахте. А тут эти двое… лабзаются. Ну, парни и засмотрелись. Кто виноват? Айсберг? Нет. Джек виноват. Он, как вирус, проник в здоровую систему и обрушил её.

На экране корабль встал дыбом. Люди падали в черную воду.

— И заметь, — грустно добавил Жбанков. — Кэл, этот святой человек, до последнего пытался их спасти. Пальто свое отдал! С деньгами! С пистолетом бегал, хотел вразумить, может, даже пристрелить из милосердия, чтоб не мучились в ледяной воде. Он о ней заботился! А она?

— Что она? — спросил я, разливая остатки «вызова».

— Она выжила. А Джек утонул. И знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Он утонул, потому что она на двери разлеглась, как королева. А он рядом болтался, как… как буй. И ведь он ее спас. Жизнь за нее отдал. А она потом, через восемьдесят лет, этот бриллиант, который Кэл купил — Кэл, заметь, не Джек! — она этот бриллиант в океан выкинула.

Жбанков вздохнул и подытожил:

— Бабка на старости лет в маразм впала, имущество разбазаривает. Кэл — порядочный мужик, которого кинули на бабки и невесту. А Джек — просто проходимец, который развалил великое предприятие. Вот и вся твоя драматургия. Наливай.

Мы выпили. Титаник на экране окончательно скрылся под водой. Я подумал, что в словах Жбанкова есть своя, сермяжная правда. Жизнь действительно сложнее, чем в кино. В кино герои умирают красиво, под музыку. А в жизни всё решает тот, у кого пальто, и тот, кто не забыл своего кента в трюме.

— А Ди Каприо, — сказал Жбанков, закусывая лимоном, — все-таки талантливый. Так сыграть подонка, чтобы все бабы мира рыдали — это уметь надо.

И мы начали смотреть новости, где тоже, в сущности, никто не видел айсбергов.